МАША СЕМЕНСКАЯ. 19 работ, написанных на холсте масляными красками с апреля 2008 по август 2010.
статья Александра Балашова
(с)


  Работы Марии Семенской представляют собой цикл рассказов от первого лица. Это первое лицо сразу же распадается на множество состояний, объединеных одной историей, одним сюжетом: это наблюдения и размышления об отношении человека к пространству своего обитания. Слово «отношение» не отражает почти физиологических состояний, о которых как бы со стороны, как бы с иронией, то есть – не вполне свободно, не веря в то, что может быть правильно понята, она говорит. Она имеет ввиду телесный опыт – это врастания и внутренние разрывы; здесь часто здесь внешняя собранность, гламурность и прохладная нормативность подчёркиваю; т внутреннюю тревожность или болезненностьты это знаешь сама – говорит она собеседнице. Художница признаётся, что то, что сказано, сказано в женском роде. Циклы, построенные на повторяющейся композиционной схеме: столкновение человека и среды, в которой он существует. Может быть, их противопоставление. Что такое – эта среда? Прежде всего – это собственные представления человека о реальности – страхи, желания, травмы, мысли, отражения; возможно, смысловые ловушки – подсказки и капканы; они занимают пространство вокруг человека; они сотканы из его собственных способностей создавать мир, то есть осознавать его и наделять смыслами; в этот мир человек приходит жить, и говорит о нём – «здесь мне приходится жить». Но человек не выбирает, человек создаёт – и в этом его свобода.

  Действующее лицо этих пространств – сама художница – девочка, женщина, автор – «я» человека, авторское «я» – она всегда оказывается в условной среде, и как будто всё время просыпается, и всё время, всю жизнь, снова и снова понимает, что среда заманивает, затягивает, заговаривает и усыпляет её, как сказочное колдовство, убеждает, обращаясь к её рассудку, гипнотизирует, вовлекая в свои мощные ритмизованные  потоки, наконец, пугает её, угрожает ей, и что она всё время должна просыпаться. Она сама наделяет окружающий мир властью над собой, какой-то стихийной силой, которая превращается в обычную декорацию, стоит только осознать её и перестать становиться ею, перестать быть фрагментом формирующих её структур, устойчивых оценок и определений, тех самых речевых оборотов, орнаментов – слипшихся смысловых комочков.
Это «я» или эта «она» – единственное живое и действительное тело в странном смысловом поле, которое представляется непрерывным потоком орнаментальных клише, художественных цитат, стилистических реплик и мультипликационных программ. Они кажутся играми, они могут быть увлекательными, но они предлагают себя в качестве единственной и универсальной реальности, а это лишнее. Художница говорит о том, что она сама и каждый из нас сам создаёт свой мир, по-разному в разном возрасте, в разных условиях или состояниях.
 
  Поэтому её «действующие лица» действуют и существуют в акцентированном одиночестве. Так же как и исполнители. Одиночество и обособленность – важный мотив этих работ. Потому что это история рождения человека, его появления в реальности. Он всегда остаётся один перед обстоятельствами, которые принимают формы, кажущиеся совершенными, всеобщими, правильными. Но их совершенство –  мнимое; это фикции, то есть интерпретации действительности  при помощи небольшого набора формул. Они работают за счёт частого повторения и поэтому широко используются в современной популярной культуре. Это законченные, проработанные и устойчивые формы, стремящиеся к упорядоченности, с которыми невозможно быть в связи, если не ассимилироваться с ними, если не быть их фрагментом, если не раствориться в них; художник – художница – говорит об отсутствии в них намерения к установлению культурных связей с тем, что отлично от их программ, о том, что их их толерантность – это политическая ложь, построенная на стремлении выживать любой ценой в любых обстоятельствах и преследовании банальной экономической выгоды; речь идёт также о семантических разрывах, определяющих представления о пространствах современного мира; одновременно это разрывы морфологические, то есть – системные провалы в современном искусстве, зоны, в которых системность исчезает и появляется человечность – детскость, женственность, телесность, действительность тела.
  Эта изобразительная система актуализирует именно морфологические разрывы, потому что «форма и строение» современной системы визуальных искусств могут оказаться пустыми, могут рухнуть, то есть перестать быть чем-то действительным, реальным и превратиться в «искусственные страхи».
Культурные состояния, знаменующие ощущение близких и уже происходящих радикальных перемен в мире искусства, обнаружение этим миром себя на границе глубоких размежеваний и осмысление различий между составляющими его сегментами трансформируются в личные переживания художника и  появляются как тема работ Марии Семенской.
  Художник просматривает и проговаривает варианты отношений с реальностью, проигрывает или переживает различные ситуации – вот маленькая девочка замирает перед тёмным, неясным, пугающим и привлекательным одновременно – чёрно-синим – пространством; это, конечно же, условность, это чужие слова и чужие истории, но за огромное число суммированных чужих опытов и историй, они сплелись в целый мир, обрели плотные формы; она ничего не знает про это, ничего пока и не может знать, она стоит перед историями, которые описывают её будущее, перед тем, что рассказывается, перед тем, что говорится ей, но это – не её настоящее, это не её жизнь; это то, что вменяется в исполнение её существованию, её личному опыту, её свободе; но она всё ещё здесь, и она другая и может быть другой; сейчас только от её движений, от её решений, поступков и способности не быть элементом всеобщего орнамента зависит, какой будет её история.
Вот другая девочка, немного старше, находит своё тело, свои движения, ощущение полноты своего существования в танце, она радуется и мир отвечает ей погружением в мягкий сумрак ритуальных пространств восточного храма; она изменяет мир, танцуя его, как художник верит, что изменяет мир, когда его рисует. А третья, ещё совсем маленькая, спит и её увлекает мир сказки: вскормленный и развращённый востоком русский мир рассыпается на небольшие, мало связанные разрезанные фрагменты незавершённых проектов реальности, обрывки текстов, описывающих полуреальные факты русской культуры, превращающиеся в яркие, но такие же полуреальные сувениры из России. Она летит во сне сквозь эти пространства, как сквозь сказочно-трафаретные «бескрайние» русские просторы; она уже сама готова поверить, что это она – персонаж сказки, и это её увозит Иван-царевич на Сером волке, только всё равно остаётся по ту сторону реальности повествования и выпадает из истории, оказываясь в другой действительности. И при отстранённом взгляде на того же Ивана-царевича становится очевидным, что он тоже поглощён плоской идеологией и не долго его – сказочное – пространство может оставаться спасительным; это она  может спасти его, вовлекая в свои бегства.
 
  Работы художницы часто будто бы воспроизводят пространства сновидений. То ли она, то ли её героини, то ли сама среда, из которой она видит мир и у которой учится его распознавать – всё это похоже на сны. Изображения и есть фрагменты снов.
 
  Часто она не понимает, что с ней происходит – и тогда она распадается на несколько «я», мультиплицируется, ищет саму себя, повторяет что-то, что было известно ей, как её «я», «искусственные страхи» могут стать причиной реальной потери личности. Никто ни от чего не застрахован, никто не знает, что произойдёт завтра с его способностью говорить, понимать, слышать; хотя современная система искусства построена так, что можно перестать слышать и понимать, можно вообще никогда и ничего не понимать и не слышать, необходимо только подстраиваться под общий тон выступлений одной или другой части художественного сообщества и воспроизводить одни и те же опознаваемые сообществом как «свои» формы,
mashasemenskaya@hotmail.com